Напоминаю, что продолжается конкурс по выявлению пасхалок.

 

Обязательный аккомпанемент для второй половины главы: Walter Carlos — Suicide Scherzo

 

Глава 5

 

Солнце проплавило свой путь сквозь замерзшую синеву и облегченно опустилось на западе, удовлетворенное ходом вещей. Небо за горными вершинами блистало оранжевым, как будто там горел огромный костер — самый большой, что Скайрим когда-либо видывал. Отгрохотал стук бревен на лесопильне, будто сторожевой пес, облаявший для порядка проходящего мимо забора и снова улегшийся, подложив лапы под голову.

Деревня, это было видно еще со склона холма, была не здорова. Воздух был исполосован пьяными выкриками как ножами. Забранные слюдой и бычьими пузырями окошки домов светили лихорадочным светом, точно обманный маяк, зажженный лихими людьми за прячущимися под водой скалами.

Путь к деревне занял у меня несколько часов. Сначала я шла на восток по оврагу, пока он не закончился. Будучи пересохшим руслом какой-то умершей речушки, он вывел меня к Белой реке. Ее берега, иссеченные, изрубленные молодцеватыми и наглыми камнями и откосами, тянулись на северо-восток. Где-то выше по течению стоял Уайтран. Я не была уверена, как далеко до него было, я плохо знала эти места и понятия не имела, где именно вышла к реке. Что передо мной была Белая, я была уверена — в этом регионе не было таких крупных рек кроме нее.

Деревню я заслышала прежде, чем та показалась из-за пригорка. Рядом с ней была лесопильня, и шум от нее разносился на много миль вокруг. На таких заготавливались сосны для кораблей имперского флота, а потом, уложенные на возки, они доставлялись в Салитьюд, на верфи.

Деревню можно было обойти. Можно, я готова была поспорить, было пройти сквозь нее, по главной улице, и никто бы не обратил на меня никакого внимания. Похоже, местным было не привыкать к необходимости вовремя прикрывать глаза. Но оковы, что бренчали будто расстроенный до предела инструмент, на моих запястьях и щиколотках, напоминали о неудачности такой идеи.

Дом кузнеца я бы нашла с завязанными, как был завязан ставший бесполезным рот ярла Ульфрика в Хелгене, глазами: он был построен на западной оконечности деревни, ближе к склонам гор, чтобы, если открытому огню в кузне случится обхитрить кузнеца, ветер сносил бы его прочь от поселения, к реке и в горы. Сейчас, после заката, ветер спускался с гор в ущелье, которым лежал путь Белой. Всю ночь он будет дуть в этом направлении, а с восходом развернется, словно бы вспомнив, что оставил что-нибудь дома и наплевав на приметы.

Пока я ждала заката солнца, укрывшись в зарослях вереска на пригорке, отчаяние вновь подступило ко мне, постукивая костяшками пальцев в грязные окна моего сознания. Деревня казалась мне бдящей присно, и несмолкаемый гомон лесопильни соглашался и вторил моему отчуждению. Но сейчас я справилась  с ним гораздо быстрее чем прежде, в овраге. Тебя не убили солдаты, не зарезали Проклявшиеся, не сожрал медведь и не схватила горная стража, сказала я себе. Так что заткнись.

Я оттягивала момент, когда мне придется спуститься в деревню. Я трусила, мне не хотелось идти, я понимала, что шансы мои на спасение малы и не растут. Я убеждала себя, что нужно выждать, пока селение не уснет, в душе сознавая, что чем дольше просижу здесь, укрытая вереском, тем вероятнее потом оставлю замысленную авантюру.

Когда мои ноги понесли меня вниз по склону, я не поверила самой себе.

Древко копья, отполированное руками незадачливого легионера и моими, лежало между ладоней привычно, как пожилой пес на своей подстилке возле камина. Его пята вгрызалась в утрамбованную землю с остервенением дикого кота, когтящего свою добычу. Цепи позвякивали тихо и насмешливо, на девять голосов.

Дом кузнеца и его кузня стояли чуть на отшибе от остальной деревни — люди страшно боялись пожара и предпочитали сделать все, чтобы его предотвратить. Одно из маленьких окон слабо посвечивало — будто там, за ним, горели поминальные свечи. Дом у кузнеца был хороший, хоть и небольшой — топился он  по-белому. Крыльцо было сделано, видно, очень давно — гораздо раньше нынешнего дома, так оно было истерто подошвами тысяч страждущих, и из камня, а не дерева, как вся остальная изба.

Я ступила на крыльцо — неловко, цепи не оставляли ловкости. Камень под кожей ног еще хранил оставшееся со дня тепло — а может, так его нагрели все те люди, что ступали на него за все годы, пока он тут лежал? Постучала в дверь, копье держала в левой руке. Днем, на пригорке, я подумывала снять наконечник с древка и использовать как нож, но решила, что открепить лангеты будет слишком сложно. Да и останавливаться в деревне я не собиралась — скоро вести о разоренном форте дойдут до гарнизонов Уайтрана и Салитьюда, если еще не дошли, и сюда отправят несколько центурий, укрепленных местным ополчением, а наличие у одинокой женщины отлично заметного оружия сильно уменьшает количество потенциальных грабителей и насильников на дороге, по которой она идет.

Минуту на мой стук никто не шел. Я начала нервничать сильнее. Сердце колотилось над пустым желудком так, что я легко вздрагивала от ударов. Потом за дверью зашебуршало, и она открылась внутрь.

Передо мной точно был кузнец, бычья шея и бугрящиеся жилами руки не оставляли сомнений. На вид ему было за пятьдесят, но годы над горном могли состарить его и скорее. Светлые глаза под кустистыми седыми бровями глядели неприязненно.

— Еще одна, — сказал он. — Вахлачка.

— Ты, дед, вахлачкой на меня не бранись. Не твоего ума, кто я.

— А то я не вижу. Можно подумать, ты здесь первая такая. Ишь, и по ногам… Вон, твои подельники, уже второй день тут…, — это объясняло напряжение в деревне. — Моя бы воля, всем бы вашим орла пустил.

— Помолчи про что не знаешь.

— По-твоему, душегубка, я моря не знаю? Твой папаша еще слюни пускал да под себя гадил, когда я из Лейауина в Салитьюд бегал. Сам господин Нумерий Скортий Бракка за честь считал со мной на борту идти.

— Байки эти внукам будешь травить. Мне другое надо.

— Еще бы, вахлачья твоя рожа.

— Цепи надо снять.

— А то я не понял.

— Снимай. Пошли в кузню.

— С чего бы? — спросив кузнец громко и надменно.

— С того, что мои подельники тут кишат.

— Спят они. Упились, скоты, и спят. Спят, суки. А я не сплю.

— Так ведь и я не сплю, — я слегка тряхнула копьем.

— Сколько я таких дур повидал, — протяжно сказал кузнец, выходя из дома. Я отступила. Когда он сказал, что в деревне окопались бандиты, я увидела свой шанс. Вдруг побоится гневить опасных соседей?

Видно, не побоялся.

— У меня с такими разговор короткий, — продолжал кузнец, приближаясь. — По морде, и через колено. И ремнем по жопе, пока дурь не выйдет.

Он был не очень высок, но крепок сверх всякой меры. Если он схватится за древко, то уже не отпустит.

Тут я и кончусь, богам на смех.

А ежели я его и успею пырнуть, то цепи с меня снимать будут уже другие люди, и они-то сперва убедятся, что горло у меня перерезано.

— Слушай, — сказала я пятясь. Кузнец двигался с обманчивой медлительностью. — Слушай, дед. Тебе выгоднее меня расковать.

— Да ну? Деньги, верно, в пиздёнке хранишь?

Я пропустила оскорбление мимо ушей.

— Денег у меня нет, — ответила я. — Зато друзья есть — как в пословице.

— Перепились твои друзья, даже если они тебе и вправду друзья.

— Эти? — мотнула я головой в сторону деревни. — Эти мне и не друзья. Мои друзья за мной идут.

Он не прекратил двигаться вбок, стараясь зайти мне за спину, но в его глазах мелькнула опаска.

— Девка кандальная им путь разведывает? — спросил он с издевкой, но гонору в его голосе заметно поубавилось.

— Девка кандальная кандалы снять хочет. А на них кандалов нет.

Кузнец наконец остановился, не описав и четверти круга.

— Знаешь, что Хелген сожгли? — спросила я.

— Брехали, что дракон пожег, — процедил он сквозь зубы.

— Брехали. Проклявшиеся это были. И напали не просто так. Меня выручали.

По старому лицу скользнула странная гримаса.

— Что-то на бретонку ты не сильно смахиваешь.

— А они всем рады. Им все равно, кто за них воюет. Вот они меня и спасли. А кузнеца у нас нет. Вот мне и пришлось до тебя топать. К утру если не вернусь, то все, старый, жди гостей.

— Тварь, — выдохнул кузнец. — Народ свой предала. Перед батькой-то не стыдно?

— Мой народ на меня вот что нацепил, — слегка приподняла я руки. — До лагеря отсюда идти долго, а я тут с тобой ругаюсь, время свое трачу. И твое, кстати, время.

— Тварь, — побежденно сплюнул кузнец вязкой густой слюной.

— Расковывай, — велела я.

…Клещи и молотки напоминали мне о том, что могло бы со мной случиться в имперских застенках. Негромкий стук заглушал плеск воды за кузней. Кузнец еле слышно ругался. В углу кузни, под навесом, громоздились разбитые оковы — много, штук двадцать. Через какое-то время к ним добавились и те, что я четыре дня проносила на лодыжках.

— Цепи-то ничего, цепи хорошие, может, и сгодятся, — пробубнил кузнец, выпрямляясь.

Он занялся ручными оковами. То и дело он бросал взгляд вверх, на меня, и молоток мелькал в его руках.

Кожа под браслетами кандалов превратилась в болото, мерзкое, дурнопахнущее и темное. Кое-где, хотя света не хватало, чтобы разглядеть как следует, сквозь нее проглядывала оголившаяся кость. Если бы Проклявшиеся отложили бы атаку на десять минут… Теперь эти раны не затянутся полностью никогда, даже имперский маг из дворца ярла не избавит меня от жутких шрамов. Мои руки, некогда так нравившиеся Биргеру, стали руками, способными напугать тролля.

Но я избавилась от сводившего с ума веса оков и была абсолютно счастлива.

— Спасибо тебе, дед, — сказала я искренне. — Ввек не забуду.

— Да забери тебя Обливион, — устало ответил он. — Чтоб тебя свиньи сожрали, когда пьяной будешь лежать.

Так мы и простились.

Я не стала просить у него денег и пищи, чтобы не навлечь на свою сказку с Проклявшимися излишних подозрений.  С чего им посылать девчонку за едой? Разве если только их несколько человек, а это может навести на навязчивые мысли о собственном возможном героизме. Поэтому я направилась в дальний конец деревни, прислушиваясь ко звукам, доносившимся из хат. В некоторых храпели, в других стонали, из некоторых не было слышно ничего. Судя по тому, что рассказал кузнец, и по оковам, что я видела в его кузнице, бежавшее из Хелгена отребье скрылось здесь, в этой деревеньке. Мне стоило выбирать дом, куда постучаться, с умом.

Найти такой оказалось проще, чем мне представлялось. Чем дальше сквозь деревню я уходила на восток, тем чище становились участки перед дверьми и под окнами, тем меньше была утоптана грязь и тем меньше людских звуков было слышно. Видно, тати и мятежники, ошивающиеся здесь до первого прихода легионеров, не выбирали домов, а вламывались в первые попавшиеся — слишком пьяные и счастливые от своей неожиданной свободы и жизни, жизни, пронзительной, как морозный воздух в первый день настоящей зимы, чтобы искать жилища с большей придирчивостью. Это было мне на руку.

Постаравшись натянуть рукава рубахи на запястья и оставив копье за поленницей, я закашлялась и постучалась в дверь одного из домов, располагавшегося подальше от главной улицы. Я закашлялась снова, чтобы хозяева поняли, что на пороге стоит женщина.

Мой расчет оправдался, и мне открыла маленькая кругленькая бабушка в длинной белой рубашке и платке, из-под которого выбивались растрепанные седые пряди. Позади нее виднелся дедушка, такой же маленький, кругленький и благообразный.

— Прос… простите, пожалуйста,  — всхлипнула я.

— Ой, ой, — запричитала старушка.

— Вы меня не пустите переночевать? Пожалуйста… Я шла, а… да-даже сапоги вот сняли…

— Да что ж это делается? — пробормотал дед. Бабуля закудахтала и потянула меня в дом.

— Совсем совести нет, — говорила она, будто отчитывала кого-то, кто стоял прямо перед ней. — Дожили. Возьми ты да купца поставь, что тебе стоит, нет же. Ой, дитятко… Да что взять-то с нее? Сразу видно, нечего брать. И все равно, а! А что же ты одна так поздно?

— Я… я из Уайтрана иду… — пробормотала я, сжимая поданный ей деревянный кубочек с можжевеловой настойкой, горькой и терпкой. Дед спустился в подвал и принес оттуда кадку с хлебом, и вскоре на столе, давно уже сбитом из толстых досок и всякое уже повидавшем и вынесшем, но все еще крепком, появились изумительные яства, от вида которых рот мой свело судорогой: копченая рыба, треть круга колбасы, немного сыра, уже слегка подсохшего, соленые огурцы и великолепный, восхитительный, ошеломляющий хлеб, испеченный утром этого дня.

Я была исцелена.

Бабуся с дедом несколько удивленно наблюдали за тем, как я поглощала еду. Я не ела почти два дня, с того момента, как меня посадили на повозку, идущую в форт Хелген, и сейчас мне не было дела до приличий, и даже те немногие из них, что соблюдаются нами, нордами, были оставлены мною и позабыты.

— И куда родители смотрят… — продолжала бабушка.

— Батюшка с матушкой умерли, — ответила я.

— Ооой… Вот горе-то… Тебя хоть звать-то как, девочка?

— Хельга.

— А я — баба Бергствейна, а это — деда Ханни. Деда Ханни, вот ты мне скажи, ты когда молодым был, на большой дороге когда, ты девок грабил?

Деда Ханни важно покачал головой.

— От то-то. Дожили.

— Мне… мне неловко просить… — начала я. Желудок мой бурчал сыто и довольно; он уже позабыл о том, сколь жалким было его пение два предыдущих дня. У него была короткая память.

— Не переживай, дитятко, сапоги мы тебе дадим. Мои старые возьмешь. И денег — немного, много у нас нет. Еды тебе с собой дадим, вот сейчас спакую. Только… у нас в деревне ты не задерживайся. Не подумай, я тебя не хочу гнать, моя бы воля — так и оставила бы тебя с нами, а что, сын-то наш вырос уже да уехал, в Уайтран уехал, уж года полтора, почитай, как. Да только нельзя. Каторжники у нас поселились, беглые. Они-то тебя и подняли, как пить дать. Рожи у них висельные, ну их, а ты вон молодая, красивая. Как бы не вышло чего. Ты лучше иди, на рассвете иди, пока эти черти не попросыпались. Они ж упьются, потом лежат убитые. Ты иди, душенька моя, иди. Возвращайся домой, не след тебе одной тут бродить. Хорошо, что подняли только. Ты там, в городе-то, в городе, скажи уж, не сочти за труд, что у нас тут. Пущщай пришлют солдат. Скажешь? Ну спасибо тебе, моя ты славная, храни тебя Девятеро… ты на рассвете ступай, я тебя растолкаю, сама-то вспорюсь — еще коровы не промычат, уж я себя знаю. Ступай, да на нас с дедом зла не держи — мы бы и рады…

Ее сапоги оказались мне малы, а вот дедовы пришлись впору. Я обещала вернуть их, как только легионеры придут в деревню, вместе с котомкой, в которую баба Бергствейна положила четверть холодного цыпленка, немного сыра и хлеба, и двенадцатью медяками, которые старики мне выдали. Дед отдал мне свою старую рубаху, которая была куда чище и теплее моей. Низ своей я пустила на обмотки, а ее остатки поддела под дедову — с каждым днем было все холоднее.

Я проспала несколько часов на полатях, а потом баба Бергствейна почуяла близящийся восход и разбудила меня. Сердечно распростившись с добросердечными старичками, я вышла из дома. Утренний воздух пах рекой, дымом и хвоей, он пах холодом. Отойдя от избы Ханни и Бергствейны настолько, что дед нырнул обратно — досыпать, а бабка птичьей походкой поскакала по своим ранним делам, я вернулась и забрала копье из-за поленницы, а потом пошагала на восток по дороге.

Где-то позади, в деревне, заорал пьяный. Я шла по дороге, и без оков на лодыжках мне казалось что я лечу.

Обсудить на форуме Следить за обновлениями
Рейтинг истории:
2 оценки, среднее: 5,00 из 52 оценки, среднее: 5,00 из 52 оценки, среднее: 5,00 из 52 оценки, среднее: 5,00 из 52 оценки, среднее: 5,00 из 5 (2 Оценок, средняя оценка: 5,00 из5)
Оценивать истории могут только зарегистрированные
Загрузка...
Приезжий. Глава I.
Тьма проснулась...часть 2
К жизни. Глава 10 (2)


Minecraft истории » Вне шахт » Истории Авторов MineStory » Война в Скайриме, глава 5



Автор записи:

Количество историй: 24
Рейтинг автора: 2436 MineStory Points (MP)
Статус автора: Лучший автор MineStory.Ru

Биография: Любимая музыка — Л. ван Бетховен, Георг Фридрих Гендель, Генри Пёрсэлл, группа The Doors, Леонард Коэн. Любимые актеры — Александр Маслаев, Марк Бёрнэм, Майкл Сталберг, Сюзен Сарандон. Любимые писатели — Кормак Маккарти, Гай Юлий Кайсар, Рэй Бредбери, супр. Дяченко.

Добавить комментарий

  1. @ AleksandR @:

    Нечиго сказать история отличная и с юмором(не буду говорить, что за юмор кто прочитал тот поймёт))

    [Ответить]